Жаклин Кеннеди и ее дочь Каролина стояли на коленях перед гробом, маленькая девочка гладила американский флаг, которым он был задрапирован. На лицах читалось отчаяние. Потом Пакстон увидела, как Джек Руби застрелил Ли Освальда, когда того переводили в другую тюрьму, — на первый взгляд это была ошибка или недоразумение.

В понедельник весь день показывали похороны, и она непрерывно плакала от звуков траурного барабанного боя. Горе было бесконечным, боль не проходила, печаль казалась бездонной, даже мать выглядела потрясенной вечером в понедельник — за обедом они с Пакстон едва перемолвились словом. Квинни все время подносила платок к глазам, и Пакстон зашла к ней вечером поговорить. Она села в кресло и сначала совершенно бессмысленно наблюдала за Квинни. Потом спохватилась, помогла няне вытереть посуду и поставить ее на место. Мать пошла наверх звонить друзьям. И как всегда, ей нечего было сказать дочери, кроме как посоветовать успокоиться. Они были слишком далеки друг от друга.

— Я не знаю почему, но у меня такое чувство, как после смерти папы… будто я жду, что все станет по-прежнему. Что он может прийти домой в любую минуту и сказать, что все это не правда и он жив. Или Уолтер Кронкайт выйдет в эфир со своими новостями и скажет, что это была ошибка. На самом деле президент провел выходные на Пальмовом побережье с Жаклин и детьми, что они сожалеют, что расстроили нас… Но так не будет. Все продолжается, все по-настоящему. Это судьба…

Квинни покачала седой головой: ей было знакомо чувство, о котором рассказывала Пакстон.

— Я знаю, детка. Всегда так, когда кто-нибудь умрет. Ты сидишь и ждешь, чтобы кто-то сказал, что ничего не случилось.

У меня это было, когда я теряла своих малышей. Нужно много времени, чтобы справиться с горем.

Странным был День Благодарения в этом году. Трудно быть благодарным сумасшедшему, злому миру, который убивает людей задолго до отпущенного им срока.